После сказки белый пароход. Айтманов. Краткое содержание Ч2

этого мгновения “он лишился волчьей жизни”. Стоило волку приблизиться к отаре, как Чыпалак начинал громко кричать: “Эй, пастухи, не спите! Это я, серый волк, крадусь, чтоб овцу уволочь!” Волк не знает, как его унять, кусает себя за бока, а Чыпалак не унимается. Пастухи бегут с дубьем на волка, а он — от них. Пастухи диву даются: волк сам себя выедает. Совсем отощал серый, решил идти к пастухам в собаки наниматься. Есть у деда и другие сказки, но любимая мальчика про Рогатую мать-олениху. Дед говорит, что каждый, живущий на Иссык-Куле, должен знать эту сказку, потому что все они — “дети Рогатой матери-оленихи”.
Вот так проходит жизнь зимой — скучно. Без дедовых сказок было бы совсем плохо. А весной хорошо, становится тепло. Опять приходят чабаны. Только в заповедный лес никто не заходит. Для того и организован кордон: охранять лес. Только ученые приезжали, целый месяц жили на кордоне, собирали листья и ветки. “Они говорили, что таких лесов, как на Сан-Таше, осталось на земле очень мало... Поэтому надо беречь каждое дерево в лесу”. А мальчик раньше думал, что дед по доброте своей жалеет деревья. Он очень не любит, когда дядя Орозкул дарит на бревна сосны...
3
Пароход удалился, почти растаял вдали. Мальчику следовало придумать конец своего плаванья на отцовском пароходе. Он хорошо представлял себе, как приплывет к отцу, расскажет ему о своей жизни, а что потом, когда пароход пристанет к берегу и отца встретит жена с детьми, захотят ли они взять к себе мальчика? Вдруг не захотят. “Нет, лучше не идти к ним”.
Пароход ушел, исчез, кончилась сказка о белом пароходе, надо возвращаться домой. Чем ближе мальчик подходил к кордону, тем тревожнее становилось на душе. Предстояло отвечать за изжеванное теленком платье бабки. Ни о чем, кроме наказания, не думалось. Мальчик храбрился и уговаривал портфель, что надо стерпеть, если дадут подзатыльник или швырнут на пол портфель.
Но во дворе и в доме стояла настороженная тишина: муж опять избил Бекей. Старик унимал одуревшего зятя, умолял его не бить Бекей. Ему горько видеть страдания дочери, слышать брань зятя о ней. Истерзанная Бекей кричала, что не виновата в своем бесплодии, за что Бог ее наказывает, уж лучше пусть муж ее убьет, чем так мучит.
Момун молча посмотрел на вошедшего внука и ничего не сказал. Бабки не было, она ушла мирить мужа с женой, наводить у них порядок. “Такая она вот, бабка: когда Орозкул бьет жену, бабка не вмешивается и деда удерживает. А после драки идет уговаривать, успокаивать. И за то спасибо” . Мальчику особенно жалко деда в такие дни. Он сидит в углу, оглушенный, никому не хочет попадаться на глаза. Вспоминает сына, погибшего на войне. Будь жив сын, может, по-другому сложилась и судьба деда. Тоскует Момун и по своей умершей жене, с которой прожил всю жизнь. “Но самой большой бедой было то, что дочерям не выпало счастья”.
Мальчик тихонько поужинал кислым молоком с лепешкой и притих у окна, боясь тревожить деда. Мальчик тоже думает о своем. Не понимает он, почему тетка “ублажает мужа водкой”. Он ее бьет, а она ему угождает. Орозкул бьет Бекей до полусмерти, а она и дед прощают ему. “А зачем прощать?” Мальчик считает, что без такого негодного и скверного человека, как Орозкул, они прекрасно обойдутся на кордоне. Мальчик фантазирует,
как они все вместе набрасываются на Орозкула, тащат его к реке и бросают в поток, а он униженно просит прощения у тетки Бекей и деда. Ведь он не может стать рыбой. Мальчику весело, когда он представляет себе беспомощно барахтающегося в реке Орозкула.
Но взрослые почему-то очень терпеливо относятся к Орозкулу, проща-ют хамство и потакают ему. “А никто не догадывается, что такого, как Орозкул, давно уже пора бро-
сить в реку...”
Ложась спать, мальчик никак не мог найти место портфелю. Наконец кладет его рядом с собой в изголовье. Мальчик узнает потом, что такие в точности портфели будут почти у половины класса, но это не смутит его, портфель останется для него самым необыкновенным. Он не знает, что его ждет в жизни, что “наступит день, когда он останется один на всем белом свете и с ним будет только портфель. А причиной всему явится его люби-мая сказка о Рогатой матери-оленихе...”
Мальчику очень хочется послушать эту сказку, но он не тревожит деда, а сам рассказывает ее портфелю. “Я люблю рассказывать и видеть все, как в кино. Дед говорит, что все это правда. Так было...”
4
Случилось это давно. Одно киргизское племя жило на берегу большой и холодной реки Энесай в Сибири. На коне туда три года и три месяца скакать. Теперь эта река называется Енисей.
Разные народы стояли тогда на Энесае, трудно им жилось, потому что они враждовали друг с другом. Убивали всех, кого удавалось убить, — такие были времена. Человек не жалел человека. Человек истреблял человека. Дошло до того, что некому стало хлеб сеять, скот умножать, на охоту ходить. Легче стало жить грабежом: пришел, убил, забрал. А за убийство надо отвечать еще большей кровью, и за месть — еще большей местью. И чем дальше, тем больше лилась кровь. Самым умным считался самый жестокий и коварный. В тайге появилась странная птица, плакавшая ночи напролет человеческим голосом: “Быть великой беде!” И настал тот страшный день. Киргизское племя прощалось со своим вождем, оно несло его вдоль крутого берега Энесая (“Эне” — мать, “Сай” — русло, река), чтобы душа умершего смогла в последний раз пропеть песню об Энесае.
Есть ли река шире тебя, Энесай,
Есть ли земля роднее тебя, Энесай?
Есть ли горе глубже тебя, Энесай,
Есть ли воля вольнее тебя, Энесай?
Нету реки шире тебя, Энесай,
Нету земли роднее тебя, Энесай,
Нету горя глубже тебя, Энесай,
Нету воли вольнее тебя, Энесай...
На погребальной сопке следовало поднять тело вождя и показать ему четыре стороны света: “Вот твоя река. Вот твое небо. Вот твоя земля. Вот мы, рожденные от одного с тобой корня. Мы все пришли проводить тебя. Спи спокойно”. И на могиле батыра (богатыря, воина) устанавливалась глыба. С утра племя приготовилось достойно проводить вождя Кульче. Были намечены и жертвенные животные для поминок.
И тут случилось непредвиденное. Как бы ни враждовали племена между собой, но в дни похорон вождей не принято было идти войной на соседей. А теперь племя окружили полчища врагов и перерезали его, не успевшее даже сообразить, что происходит. Убивали всех, чтобы некому было мстить, чтобы некому было помнить об этом варварстве. “Было — и не было...” Человека долго рожать и растить, а убить — скорее всего. Племя погибло под мечами нападавших и в водах Энесая, куда люди кинулись, спасаясь от преследования. “Никто не успел убежать, никого не осталось в живых”. Враги ликовали, что они теперь займут эти земли, леса, стада животных!
С богатой добычей уходили враги и не заметили, как из леса вернулись двое детей — мальчик и девочка. С утра они убежали драть лыко на лукошки. Заигрались и не заметили, как ушли далеко. Только слыша шум, повернули назад, но уже не нашли в живых родных. В одночасье дети осиротели. Увидели они вдали клубившуюся пыль и кинулись за лютыми врагами. “Вместо того, чтобы скрыться от убийц, дети пустились их догонять, лишь бы не остаться одним на страшном пепелище”. Судьба благоволила к детям. Ночь они проспали спокойно: звери их не тронули. На третий день дети пришли к племени, справляющему великое пиршество по случаю своей победы.
Детям хотелось есть, и они пошли к людям. По их речи те догадались, откуда дети. В племени начался спор, что “надо убить недобитое вражеское семя”. Пока детей тащили к хану, какая-то сердобольная женщина успела сунуть им по куску вареной конины, и те ели, не отрываясь.
Узнав о детях, хан рассердился, что его побеспокоили по столь ничтожному поводу. Он вызвал Рябую Хромую Старуху и приказал ей: “Уведи-ка их в тайгу и сделай так, чтобы на этом кончилось племя киргизское...” Старуха взяла детей за руки и повела через лес к крутому берегу Энесая. Прежде чем столкнуть детей в воду, Старуха обратилась к реке: “Прими же в воды свои две маленькие песчинки — двух детей человеческих. Нет им места на земле... Ели бы звезды стали людьми, им не хватило бы неба. Если бы рыбы стали людьми, им не хватило бы рек и морей... Пусть покинут они наш постылый мир в младенчестве, с чистыми душами, с совестью детской, не запятнанной злыми умыслами и злыми делами, чтобы не знать им людского страдания и самим не причинять муки другим...” Детям жутко от Старухиных речей. Она им предлагает проститься друг с другом, и сама просит у них прощения: “Ну, простите меня, детки. Значит, судьба такая. Хотя и не по своей воле совершу я сейчас это дело, — но для вашего блага...” Вдруг рядом раздался голос: “Обожди, большая, мудрая женщина, не губи безвинных детей”. Старуха оглянулась и увидела олениху, матку маралью: глаза у нее огромные, шкура белоснежная и вымя чистое, гладкое, как груди женщины-кормилицы”. Олениха сказала, что люди убили двух ее оленят, теперь она ищет себе детей. Старуха удивилась: “Ты хорошенько подумала, мать-олениха? Ведь они дети человеческие. Они вырастут и будут убивать твоих оленят”. Маралиха ей возразила: “Я им буду матерью, а они — моими детьми. Разве станут они убивать своих братьев и сестер?” Многоопытная Старуха уверена, что люди “не то что лесных зверей, они и друг друга не жалеют”.
Олениха просит Старуху отпустить с нею детей. “Я уведу детей в далекий край, где их никто не разыщет”. Старуха сжалилась: “Бери да уводи их побыстрей”. Олениха сказала детям, что теперь она их мать и уведет их в край, “где лежит среди снежных гор лесистых горячее море — Иссык-Куль”.
Дети радостно побежали за Рогатой матерью-оленихой. В пути она их кормила своим молоком, согревала телом. Три года пробирались дети с оленихой к Иссык-Кулю. В пути она уносила на себе детей от диких зверей и охотников, лишь шептала: “Крепче держитесь, дети мои, — погоня!”
Наконец они достигли Иссык-Куля и залюбовались его красотой. Олениха же напутствовала “своих детей”: “Живите, как должны жить люди. А я буду с вами и детьми ваших детей во все времена...” Мальчик и девочка выросли и поженились, а Рогатая мать-олениха жила в здешних лесах. Наступило у женщины время родов, разбушевался Иссык-Куль, а мужчина испугался и кликнул на помощь мать-олениху. “Прибежала Рогатая мать-олениха. На рогах своих, подцепив за дужку, принесла она детскую колы-бель-бешик”. Олениха предрекла, что будет у семьи семь сыновей и семь дочерей. Отец и мать назвали первенца в честь матери-оленихи Бугубаем. Вырос он и взял красавицу из рода кипчаков, и стал умножаться род бугу — род Рогатой матери-оленихи.
Сильный и славный был род. Вход в юрты украшали рогами марала. В лесах водились тучные стада оленей. Никто их не трогал, в обиду не давал... Так было, пока не умер очень богатый, очень знатный бугинец. Великие поминки устроили его сыновья. (“Э-э, сын мой, худо, когда люди не умом блещут, а богатством!”) Певцы состязались друг с другом, восславляя щедрость потомков покойного. (“Э-э, сын мой, худо, когда певцы состязаются в славословии, из певцов они превращаются во врагов песни”.) Много дней праздновали поминки, очень хотелось кичливым сыновьям превзойти всех, и надумали они установить на гробнице рога марала. (“Э-э, сын мой, еще в древности люди говорили, что богатство рождает гордыню, гордыня — безрассудство”.) Надумали и осуществили, убили восемнадцатилетнего марала и установили его ветвистые рога на гробнице. Старики возмутились, по какому праву убили марала, подняли руку на потомство Рогатой матери-оленихи. Наследники богача возразили, что на своей земле они хозяева. “Все это наше”. Стариков же с позором прогнали.
С этого все и пошло... “Великое несчастье свалилось на потомство Рогатой матери-оленихи. Каждый бугинец долгом считал установить на гробнице предков маральи рога. Это теперь считалось благим делом. А кто не умел добыть рога, того считали теперь недостойным человеком. Стали торговать маральими рогами, запасать их впрок. Появились люди, которые сделали своим ремеслом добычу рогов марала и продажу их за деньги. (“Э-э, сын мой, а там, где деньги, слову доброму не место, красоте не место”.)
Началась страшная охота на маралов, и не стало их. Опустели горы. Народились люди, которые за всю свою жизнь ни разу не видели марала, а только слышали о нем сказки да видели рога на гробницах. А что же сталось с Рогатой матерью-оленихой? Обиделась она на людей, собрала остатки маралов, поднялась на самую высокую гору, попрощалась с Иссык-Кулем и увела последних детей своих за великий перевал, в другой край, в другие горы.
Вот такая сказка. Хочешь верь, хочешь не верь.
А когда Рогатая мать-олениха уходила, сказала она, что никогда не вернется.
Снова стояла осень в горах. Ветер начал гулять по ущельям, на самых высоких вершинах по ночам уже ложился серебристый снег, но дни стояли светлые и сухие. Леса за рекой, напротив кордона, быстро входили в осень. Загорались бездымным пожаром осиновые и березовые чащи. В бору было чисто, как всегда, и строго, как в храме.
Но сегодня над горами галдели не смолкая встревоженные галки. Они всполошились, услышав стук топоров, теперь же кричали наперебой, точно их ограбили средь бела дня. Преследовали двоих людей, спускающих с горы срубленную сосну.
Бревно волокли на цепях конной упряжкой. Орозкул шел впереди, держа коня под уздцы. За ним позади бревна поспевал дед Момун. Ему тяжело на такой высоте, он задыхается. В руках у него березовая вага, которой он направляет бревно, освобождая, если оно за что-нибудь цепляется или разворачивается, чтобы катиться: тогда не миновать беды — расшибет насмерть. Орозкул уже несколько раз отпрыгивал прочь от упряжки, и всякий раз обжигало его стыдом, когда он видел, что старик, рискуя жизнью, удерживает бревно на скате и ждет, пока Орозкул вернется к лошади. Но недаром говорят: чтобы скрыть свой позор, надо опозорить другого. И Орозкул начинает орать на старика... Где видано, чтобы со стариком так обращались? Момун и сам может погибнуть, поэтому не надо на него кричать. Орозкул злится еще больше. Он возражает: Момун уже пожил свое, а он, Орозкул, если погибнет, кто возьмет себе его неродящую жену? Кому она нужна? Старик лишь вздыхает: “Трудный ты человек, сын мой. Нет у тебя уважения к людям”. Орозкул даже приостанавливается от неожиданности, потом попрекает Момуна зарплатой. “Откуда она, эта зарплата? Через меня. Какого же тебе еще уважения нужно?” Момун примиряюще переводит разговор на птиц, готовящихся к отлету: не нравится им, когда мешают. Орозкул еще больше злится. Еще чего. Он хозяин леса и должен “оглядываться” на птиц? Он зло ругается. Момун молчит. Ему не привыкать к матерщине зятя. Орозкул все время злой — когда пьяный и с похмелья тоже. “Момун удивляется, почему такие люди бывают. — Ты ему добро — он тебе зло. И не застыдится, и не одумается. Всегда правым себя считает. Только бы ему было хорошо. Все должны ему угождать. Хорошо еще, когда сидит такой в горах, в лесу, людей у него под рукой раз-два, и обчелся. А ну, окажись он у власти повыше? Не приведи Боже... И нет им переводу, таким. Всегда урвут свое. И никуда от них не деться. Везде отыщут. Из других душу вытрясут, лишь бы им жилось вольготно. Да, нет таким переводу”.
Орозкул недовольно крикнул, что хватит отдыхать, надо торопиться. Сегодня Орозкул сердится с утра. Утром, когда надо было переправляться с инструментом на тот берег реки, Момун повез внука в школу. Совсем старик из ума выжил: ежедневно возит мальчика в школу. Видите ли ему перед учительницей неудобно, чтобы внук в школу опаздывал. Да кто она такая? Орозкул уверен, что нормальные учителя в городах работают, а не в таких “карликовых” школах. Вот в городе жизнь так жизнь! Там умеют уважать человека по должности. Большая должность — больше уважения. Культурные люди. “И за то, что побывал в гостях или подарок какой получил, бревна таскать или что-нибудь вроде этого делать там не приходится. Не то что здесь — полсотню, от силы сотню, он тебе даст, лес увезет да еще жалобу накатает на тебя: Орозкул, такой-сякой... Темнота!” Орозкул мечтает, вот бы бросить все, уехать в город. Там бы он заставил себя уважать. ЯСенился бы на красавице артистке. Ходил бы в кино под руку с женой. Сына бы на юриста выучил, а дочь — играть на рояле. Дома бы только на русском говорили. Что, он хуже других? А ведь сам виноват. После курсов лесничих надо было в техникум или в институт подаваться, а его на должность потянуло. “Вот и ходи теперь по горам, таскай бревна, как ишак. А тут еще галки эти. И чего орут, чего кружатся? Эх, пулемет бы...”
Было с чего расстраиваться. Летом Орозкул ходил по гостям, осенью приходилось рассчитываться за почет, угощения, долги, обещания и хвастовство. Боком теперь выходили ему эти угощения. “Вся жизнь его боком шла”. Он подумал плюнуть и уйти на все четыре стороны, но потом понял, что никому не нужен и нигде не сыщет такой жизни, какой хочет для себя сыскать. Попробуй, откажись, свои же друзья-приятели выдадут. Вот в позапрошлом году пообещал своему сородичу-бугинцу за подаренного ягненка сосну, а лезть поленился. Дед приболел в ту пору, как назло. Орозкул срубил первую попавшую лесину, так тот ни в какую: “Ягненка брать умеешь, а слова держать нет?” Орозкул рассердился, выставил нахала в шею, так тот написал жалобу на Орозкула — “вредителя социалистического леса”. По комиссиям таскали, с трудом выпутался. “Вот тебе и родственник!”
После того случая Орозкул дал зарок: больше никому, никаким знакомым, никаким соплеменникам, пусть хоть трижды будут они детьми Рогатой матери-оленихи, не даст он ни сучка, ни хворостинки. Но пришло лето, приятно было сидеть на свежем воздухе в кругу друзей, наслаждаться кумысом и молодым мясом. Забывал Орозкул в такие дни о своем зароке. “Сладко ему слышать, как называли его большим хозяином большого леса, и опять принимал подношения... И опять какая-то из реликтовых сосен в лесу не подозревала, что дни ее сочтены, вот только наступит осень”. Отарщики возвращались с гор, а перед уходом сговаривались с Орозкулом, предупреждали его, что в назначенный день прибудут на кордон с машинами, приедут за обещанным лесом. Вот и сегодня вечером придет машина с прицепом, чтобы увезти две сосны. Одно бревно уже внизу, переправлено через реку и доставлено на место, куда подойдет машина. А второе — вот оно, еще волочь и волочь вниз. А еще существует риск, что машину остановят, госавтоинспекция иногда наведывается в совхоз. От таких мыслей спина у Орозкула похолодела. Выросла злоба на всех: галок, Момуна, Сейдах-мата, догадавшегося три дня назад уехать в город продавать картошку. Не улизни вовремя Сейдахмат, тащил бы он бревно вместо Орозкула. Галки и Сейдахмат недосягаемы, поэтому свою злобу Орозкул излил на старика. Орозкул шел напролом, через кусты, не жалея ни лошади, ни идущего за ним старика. Пусть подохнет лошадь, пусть подохнет этот старик, пусть он сам подохнет от разрыва сердца! Раз ему нехорошо — значит, и другим не должно быть хорошо. Пусть провалится этот мир, где все устроено не так, как требуется, не так, как положено Орозкулу по его достоинствам и должности!” Наперекор здравому смыслу Орозкул пошел на крутой спуск, Момун не успел остановить зятя. Тяжелое бревно выскочило, развернулось и покатилось по склону, вырвав вагу из рук старика. Лошадь упала, и ее на боку потащило вниз. Падая, она сшибла с ног Орозкула. И в этот момент какие-то рогатые животные метнулись в сторону. “Маралы, маралы”, — радостно воскликнул дед. Бревно застряло в березняке, лошадь поднялась, а Орозкул отполз в сторону. Старик радостно сказал, что это Рогатая мать-
После сказки белый пароход. Айтманов. Краткое содержание Ч2